1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Лесоповал, общая баня и трудодень. Как работали люди в самый разгар войны

Лесоповал, общая баня и трудодень. Как работали люди в самый разгар войны

В издательстве «Никея» вышла книга «Живы будем — не умрем. По страницам жизни уральской крестьянки» — воспоминания Татьяны Серафимовны Новоселовой. Это еще одно сильное и яркое свидетельство несокрушимой твердости духа, бесконечного терпения, трудолюбия и мужества русской женщины. Обреченные на нечеловеческие условия жизни, созданные «народной» властью для своего народа в довоенных, военных и послевоенных колхозах, мать и дочь не только сохранили достоинство, чистую совесть, доброе, отзывчивое на чужую беду сердце, но и глубокую самоотверженную любовь друг к другу. Любовь, которая позволила им остаться в живых… Прочтите небольшой фрагмент книги.

В самый разгар войны на лесоповал отправляли из колхозов всех, кто годился, кроме стариков, инвалидов и детей. Всю свою долгую жизнь мама вспоминала лесоповал, куда ее отправили от нашего колхоза «Красный пахарь». Я и сейчас помню ее рассказы. По мере моего взросления и осознания происходящего, я засыпала ее вопросами.

— Что ты там делала, мама?

— Все, что десятник скажет. Отпираться не будешь или судить-рядить, ведь не на курорт приехала отдыхать. Мужики лес ручными пилами с комля пилили, а мы сучья обрубали по колено в снегу, а когда и до пахов. Потом я ледянку мела дочиста ползимы, чтоб лесины удобнее было к реке по ней скатывать, а там эти бревна скрепляли в плоты.

Позже мои вопросы уже требовали подробностей, так я узнала, что ледянка — это широкая, длинная, сплошь вся ледяная дорога. Ее готовили заранее, расчищали от деревьев и кустов. Самым трудным было выкорчевывать пни.

— А как выровняем к морозам, — рассказывала мама, — то в бочках на лошадях подвозили воду с реки, заливали ее водой, и делалась она тогда ровной и вся изо льда. Лошадей ковали хорошо, чтоб не падали и не катались. Иногда за ночь снегу на нее наметало почти по колено, вот я и сгребала его на стороны, да мела ее метлой.

Тут в ее рассказ вступала я с вопросом: а не падала она, не ушибалась ли?

— Еще как! Так хлопнешься, что все в тебе сбрякает, а из глаз разноцветные искры посыплются. Жаловаться было некому. Наперед знала, чё десятник скажет: «На молодом теле, Лиза, нет накладу».

— А вы в бане мылись?

— Вот ведь какая ты неуемная: все тебе надо знать с пяты до пяты.

Помню, перед ответом на этот каверзный вопрос она залилась звонким, веселым смехом, глаза ее прищурились и засверкали.

— А вот скажи про это сейчас доброму человеку, так не поверит. Баня была одна на всех. Стояла она недалеко от барака. Большая, с двумя печами, а в печах вделаны котлы для воды. Была она с предбанником, там на шесте березовые веники висели. Мылись сразу все вместе: и мужики и бабы, только сидели на скамейках по разным сторонам. Свой стыд вениками прикрывали. Пару было много, а хохоту еще больше.

Мы все тогда дружно жили, народ был другой, и время другое, и трудности были одни на всех. Разглядывать никто никого в бане не будет — не до того. Мы лес валить приехали, а не свое тело казать да холить. Там каждая секунда рабочего времени была на счету.

Все, как на войне. Мы все вместе ни свет ни заря на работу до самой темноты, пока команду не получишь от десятника.

Я не понимала, зачем надо было мыться всем вместе, и просила ее тут же растолковать это хитроумное обстоятельство. Оказалось, это делалось для того, чтобы работа не стояла, ведь все они в этой технологии зависели друг от друга.

— Легче всего мне было, когда перед самым декретным отпуском поставили меня на легкий труд — носить в огромной паевке за плечами еду лесорубам. Ближе к бараку лес был давно вырублен, лесорубы углубились уже далеко в лес, а время на ходьбу мужикам терять не положено. Вот я и носила им подкрепление. Чаще всего брела по сугробам по пояс. А то и вовсе пурхалась в снегу, как в пуху, но, главное, скажу тебе, Таня, за всю зиму ни одних штанов не износила. Никаких. У меня их вовсе не было. Надевала на себя юбки, какие были, да длинный шугай (пальто по-теперешнему).

Не я одна так горе мыкала. Моя двоюродная сестра Фекла Федоровна, или, как по-свойски называла ее мама, Феклуня, перещеголяла меня. Она три зимы подряд на лесозаготовках мантулила. Да, что говорить, там работали люди и не нам чета.

Тут надо сделать небольшое отступление и пояснить, что такое трудодень, за который работали люди в колхозах и здесь, на лесоповале. По словам моей мамы (а не из энциклопедии), трудодень — это поставленная палочка карандашом на бумажке у бригадира. По количеству этих палочек в конце года определялось трудовое участие колхозника в общественном хозяйстве. Видимо, так на деле осуществлялось социалистическое распределение по труду. А заодно работал принцип укрепления трудовой дисциплины, так как трудодни могли зачеркнуть или не записать вовсе, если бригадиру показалось, что качество выполненной работы низкое. Но могли, наоборот, начислить полтора, два, половину трудодня. Это делалось чаще по собственному усмотрению бригадира, а по словам мамы — «черт знает, как они их начисляли». Нарисованные простым карандашом, они от времени могли стереться, и колхозники нередко замечали: «Фимическим карандашом рисуй, да плюй на него шибче, чтоб не стиралось». Я, будучи школьницей, была свидетелем ведения этой бухгалтерии и крепких разборок.

Военное детство на колхозных полях

Сельские дети все лето поливали и пололи колхозные овощи, помогали матерям на колхозной ферме, на пахоте и в заготовке дров на зиму, косили и сушили сено на покосах наравне со взрослыми, перевозили грузы на лошадях.

Красноярские школьники на работе в лесу, 1943 г. Источник: книга «Красноярск — Берлин. 1941—1945 гг.», 2009 г. Красноярские школьники на работе в лесу, 1943 г. Источник: книга «Красноярск — Берлин. 1941—1945 гг.», 2009 г.

После ухода мужчин на войну все трудности тыловой жизни легли на плечи женщин, стариков и детей. Тем, чье детство выпало на военное лихолетье, пришлось особенно несладко — зачастую они работали наравне со взрослыми, и спрос за результаты труда был такой же.

Читать еще:  «Там, где зима» – мультфильм о девочке, которая прошла по тайге

26 июня 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР принял указ, в котором постановлялось, что «лица, не достигнувшие 16 лет, могут быть привлечены к обязательным сверхурочным работам продолжительностью не более двух часов». На деле же подростки работали по 12 часов в день и больше, и даже шести-семилеткам находилась работа. Сельские дети все лето поливали и пололи колхозные овощи. Ребятишки постарше помогали матерям на колхозной ферме, на пахоте и в заготовке дров на зиму, косили и сушили сено на покосах наравне со взрослыми, перевозили грузы на лошадях.

В разгар уборочных работ детей могли увезти на несколько дней на так называемые культстаны. Здесь они жили и работали.

Почти вся имеющаяся в наличии сельскохозяйственная исправная техника отправлялась на фронт, туда же вывозили и хороших лошадей. Тяжелого ручного труда на селе было много.

Из воспоминаний жительницы Кежемского района Екатерины Михайловны Верхотуровой (в девичестве Карнауховой): «На ангарских островах Привалихин и Мешок, что находились рядом с деревней, располагались обширные покосы и поля, на которых выращивали рожь и пшеницу. А на островах Бурнауль и Петухов стояли молотилки. …Лошади движутся по кругу и крутят молотилку, подростки и женщины должны успеть подать уже разрезанные снопы барабанщику. Тот бросает снопы в барабан, откуда высыпается зерно и разлетается солома. Ее граблями сгребают на край поля, после чего стогуют. Солома помягче идет на корм скоту, а более жесткая — на подстилку для скотины… Эта картина так и стоит у меня перед глазами.

Мы с двоюродным братом подвозили снопы с острова Мешок, работая как заводные: загружали воз и гнали лошадь, стараясь побыстрее подвезти, чтобы молотилка не простаивала. Была зима. Наработавшись на морозе, мы решили немного отдохнуть, прилегли „на чуток“ вздремнуть да, умаявшись, так и проспали до обеда… В тот же день вечером на открытом колхозном собрании некоторые из сельчан клеймили нас как злостных нарушителей трудовой дисциплины, предлагая председателю „срезать все трудодни за неделю!“. Спасибо председателю Алексею Николаевичу Анкудинову (добрейшей души был человек!) за то, что не побоялся встать на нашу защиту. „Постыдитесь! Кого мы с вами судим?! Они же дети еще, за мамкину юбку держаться должны, а они у нас работают наравне со взрослыми!“ — сказал он колхозникам. Больше мы с братом подобного не допускали — знали, чем может грозить вторая такая „оплошность“. Времена-то были беспощадные…».

Из воспоминаний жительницы села Овсянка Александры Ильиничны Бетехтиной: «Наша семья жила тогда в деревне Усть-Дербино Даурского района. С началом войны мы, дети, стали работать в колхозе им. Щетинкина. Деревня небольшая была, и народу немного, мужчин почти не оставалось, но все работали. Ни одна семья не сидела дома — все занимались делом. У меня братишки были маленькие — одному шесть лет, другому — десять, но они тоже в колхозе все делали: коней погоняли, копны возили, молотили… Наш отец все четыре года был на фронте, а семья у нас большая — пятеро детей, надо было как-то жить…».

Из воспоминаний уроженца села Гладково Саянского района Виктора Ивановича Окуневича: «Многие тогда бросили учебу в школе, но я учился до 1944 года. Только потом оставил учебу и пошел работать в колхоз — нужно было помогать матери. Брался за любую работу, скучать некогда было. Пас коней, возил сено, дрова. Летом наступала самая жаркая пора — полевая страда: боронил, пахал на лошадях. В поле приходилось чуть ли не жить. С утра до позднего вечера кипела работа, и делали мы ее дружно. Тогда вообще люди дружнее были, помогали во всем. Для подростков находилось дело везде. А как же иначе? Ведь нельзя было все взвалить на плечи женщин, вот и работали, жалели матерей. Никого не нужно было упрашивать, мы просто знали — надо. Но даже при этом я не могу назвать свое детство несчастным. Хоть и было оно босоногим, но между нами царило полное взаимопонимание, даже веселиться в меру удавалось».

Районные газеты много писали о трудовом вкладе школьников в общее дело победы над гитлеровцами. «На полях колхоза „Путь к коммунизму“ Среднешушенского сельсовета развернулась уборка богатого урожая. На уборку выходят школьники — 167 учеников-подростков . Ученики 4 класса Д. Брюхов, С. Ковалев, Н. Кудряшова заработали уже по 70 трудодней, а А. Золотых — 80 трудодней. Ученица второго класса Лукина — 50 трудодней. Анна Золотых и ученица Мария Сафронова на вязке снопов при норме 500 снопов вывязывают по 700 и более с хорошим качеством работы. Таких передовиков не перечесть». «У конторы колхоза „Большевик“ Ермаковского района с 6 часов утра засуетились дети. Они собрались теребить лен. Ровно в 8 часов школьники в количестве 30 человек приступили к работе и вытеребили 3 гектара льна. Хорошо работали Лиза Толстикова, Ваня Сургутский и Люба Сургутская».

Другая газета сообщает, что «самоотверженным трудом встретили трудящиеся района 24-ю годовщину Октября. Учащиеся Мигнинской школы в этот день собирали шиповник, и в деревне Ульяновке Нижнесуэтукского сельсовета, где заведует школой комсомолец Магеря, учащиеся организованно вышли на сбор шиповника. Активно собирали шиповник ученики Звягина Тоня, Савченко Валя и др.».

А краевая газета «Красноярский комсомолец» сообщила, что «мальчики 3—4 классов Крестиковской начальной школы заготовили дрова для школы».

Валентину Абросимовичу Брюханову из деревни Карабула Богучанского района исполнилось 11 лет, когда началась война: «Самыми тяжелыми были два послевоенных года. Истощенный за долгие годы войны организм нуждался в нормальной пище, а не в двухстах граммах хлеба, замешанных на муке пополам с травой. А нормы и планы оставались, никто их не отменял. Весной на заготовке дров за день намаешься с пилой-двуручкой и топором да сложишь все в поленницы, и все голодом: из леса под руки выводили, ноги отказывались служить».

Из воспоминаний жительницы Краснотуранского района Елизаветы Иовны Оседко: «Из нашей семьи никто бить фашистов не ушел — брат еще мал был, а папа в эти тяжелые годы находился в трудармии, в тайге на лесоповале. Жили с мамой. Мы, ребятишки, росли неизбалованными. Сызмальства познали нелегкий крестьянский труд, делали посильную работу — овец пасли, огороды пололи и пахали, хлеб убирали. Другие работы исполняли — коров доили, телят поили, сенокосом занимались… Да мало ли дел на селе. Какую только ни исполняли работу женщины, девчонки, ребятня. За мужиков ворочали. Пока светло в поле и только чуть рассветает — опять в поле».

Документы Бирилюсского районного архива свидетельствуют, что осенью 1942 г. школьники приступили к занятиям только 1 октября, а весь сентябрь работали на колхозных полях, убирая картофель, турнепс, лен.

Из воспоминаний жителя Лесосибирска Георгия Петровича Прощенко: «На момент начала войны мне едва исполнилось 12 лет. Наша многодетная семья жила тогда в Верхнем Агашуле Саянского района. В деревне была только начальная школа, а для отправки детей на учебу в районный центр, где была семилетка, не хватало средств. Поэтому, окончив четыре класса, стал работать в колхозе „Красный саянец“ на лесозаготовках. …Помню, как всей семьей собирали посылки отцу на фронт. Тонко нарезали картошку, сушили ее в печке и такие гостинцы отправляли, вязали теплые носки, шарфы… Все лучшее уходило фронтовикам, хотя самим надеть было нечего. Из холщовых мешков мать шила рубахи и штаны. Летом на ноги приспосабливали самодельные ботинки, а уж зимой, если удавалось достать шерсти, катали валенки, а не удавалось — многие отмораживали пальцы в те годы. …Летом питались зеленью — суп из крапивы, салат из лебеды… Пшеницы не было, поэтому лепешки пекли из чего придется. В пищу шло все, даже гнилая картошка… Но, несмотря на трудности и лишения, которые приходилось переживать в эти трудные годы, молодежь не унывала и находила время, чтобы иногда собраться и потанцевать. Вечера проводились спонтанно — возле чьего-нибудь дома под гармонь попели песни, потанцевали да и по домам. Рано утром снова нужно вставать на работу. Мы ведь понимали, что от нашего труда очень многое зависит, что мы тоже делаем нужное для страны дело».

Читать еще:  Физика Тузика, хомяк в пиджаке и другие. Какие стихи почитать с детьми на каникулах

«Больше пейте молока и ешьте картошки, меньше кусайте хлеба» — эти слова матери часто говорили своим детям. Больно было говорить, но они говорили, поглаживая по головам полуголодных детей.

Лесоповал, общая баня и трудодень. Как работали люди в самый разгар войны

Как и все дети войны, Валентина Положенцева с лихвой испытала голод и лишения

В годы войны дети и подростки наравне со взрослыми стояли у станков, пахали в поле, сеяли хлеб. И вместе с матерями и бабушками ждали возвращения своих родных.


Валентина Ивановна Положенцева. Фото из семейного архива Положенцевых.

Хорошо помнила то трудное время моя прабабушка Валентина Ивановна Положенцева. Я знаю её только по фотографиям, потому мой рассказ о прабабушке основан на воспоминаниях бабули и мамы.

Валентина родилась в селе Егорьевке в семье Ивана Васильевича и Акулины Яковлевны Положенцевых.

Семья была большая – тринадцать детишек, но в 1921 году от голода и болезней умерло двенадцать. Через четыре года родилась моя прабабушка Валя, вот и вышло, что из всей большой семьи осталось четверо – Валя, её старшая сестра и их родители.

Отец работал в лесничестве, умер в июне 1941 года.

Когда началась война, прабабушке было 16 лет, позже ее вместе с другими девчатами забрали на лесоповал. Работали они в Белорецком районе, заготавливали лес для нужд фронта и тыла.

Сколько времени они там пробыли, не знаем, прабабушка рассказывала маме, как было тяжело валить огромные деревья ручными пилами и топорами, было холодно и голодно, но они работали, зная, что помогают нашим бойцам побеждать врага.

По окончании работ из Белорецка домой добирались пешком весной по мокрому снегу и воде — кто как мог.

Одежда и обувь прохудились, еды не было никакой, ели то, что подавали в деревнях. Когда Валя вернулась домой, родная мать не узнала дочь: такая она была худая и почерневшая от голода!

Очень трудные времена были для всех: и для тех, кто воевал на войне, и для тех, кто работал в тылу. Это очень страшное время – война, я не хочу, чтобы она повторилась ни в нашей стране, ни в других странах мира.

После войны прабабушка вышла замуж. Вырастила и воспитала четверых детей. Тридцать три года проработала истопником и техничкой в милиции села Ермолаево. Работа была тяжелая: топить приходилось большую печь, выносить золу, воду греть на печи, тогда еще не было газа и горячей воды, а холодная – только в колонке на улице.

На пенсию прабабушка Валя вышла в 63 года, она была великой труженицей! Награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», но удостоверение ветерана труда получила только в 1997 году — за четыре года до смерти.

У детей, прошедших через муки и ужасы войны, сильно развито чувство долга и ответственности. Мне кажется, это перенесенные горести сделали их такими. Благодаря этой закалке поколение детей войны восстановило страну после войны. Спасибо им за это!

В «красной зоне». Как работают специалисты ковид-госпиталей в разгар эпидемии

Алексей Долотов, реаниматолог ковид-госпиталя: «Детей не видел полтора месяца»

Общежитие

Общежитие госпиталя для врачей оборудовано на четвертом этаже. Ну что там снимать? Общага как общага. У кого-то там полотенца висят на кровати, у кого-то, простите, носки с трусами. Кто-то кровать заправил, а кого-то на смену дернули прямо из постели. Он как встал, так и ушел.

Наше общежитие ничем не отличается от палат пациентов. Кто-то выкладывал в соцсети фотографии застекленных боксов, через которые всем друг друга видно, писали что-то про нарушение приватности. Так вот, у нас все то же самое. Есть несколько закрытых палат, но в большинстве своем это стеклянные боксы, в которых ты как в аквариуме.

В каждой палате или боксе живет по два-три человека. Это те врачи, которые не хотят идти домой, чтобы принести заразу домой. У многих маленькие дети, пожилые родственники – группа риска.

Условия вполне приличные. Есть душ, туалет.

Кормят хорошо – в обед привозят нормальный полноценный обед. Суп, щи вкусные, салат, второе. Мы с женой почти все время на работе, дома готовить некогда. Это очень выручает.

Я в общежитии остаюсь только на смену. Ночевать все-таки возвращаюсь домой. Как и жена. У моей тёщи, знаете ли, полный набор осложнений, которым ковид будет совершенно лишним. Так что сразу, как только все это началось, мы детей переселили к тёще. Они живут у бабушки, учатся удалённо. Я им даже с уроками помочь не могу, вся надежда на понимание учителей. Детей я не видел уже полтора месяца. Только по скайпу. Скучаю, конечно. Но это необходимая мера. Поверьте мне.

Дежурство у нас суточное – четыре часа в красной зоне, потом четыре часа отдыха. И так три раза. Сначала, конечно, было тяжело. Но человек такая скотина, которая ко всему привыкает. И мы постепенно адаптируемся. Но я не говорю, что становится прям легко. Поймите, наше государство за просто так деньги не платит. Это очень тяжелый труд.

Защитные костюмы

Их несколько видов: желтый, белый, бязевый советский противочумный костюм.

Желтый – это настоящая химическая и радиационная защита. Надевается быстро – там никаких лишних предметов нет. Защищает от всего вообще. На мой взгляд, для работы с вирусом он избыточен. Все-таки вирус – не радиация. И во внешней среде неустойчив. А жить в таком костюме невозможно. Он не дышит вообще. Через три минуты пижама, которая на тебе, вся мокрая и ты чувствуешь, что прилип везде. Через четыре часа – после смены – ты его снимаешь, а он полон воды, которая из тебя вышла. Реально, ты мокрый с ног до головы, как будто тебя облили.

Читать еще:  Пес Веник, Матильда и другие. 7 детских книг об учебе, дружбе и приключениях

Я в нем в первый раз чуть в обморок не упал.

Белый защитный тайвек чуть полегче. Но в нем тоже тяжело. Бязевый противочумный тоже мне кажется несколько избыточным. Ты в нем закутан по самое не хочу. Там очень много предметов, которые надо долго на себя надевать. Он очень хорошо защищает от чумы. Но вирус не чума, вирус – это второй класс опасности, а не первый, так что защиты «противочумника» тоже хватает с лихвой.

На лице у нас или две маски и защитные очки или противогаз. Две маски – это уже наше изобретение. Одной вполне достаточно, у неё хорошая фильтрация. Но наши врачи надевают две.

Я хожу в противогазе, мне в нем удобнее. Он к морде прилипает и ты после него как обезьянка-капуцин еще часа два: лицо очень отекает. И дышишь в нем как Дарт Вейдер в «Звездных войнах». Что ты там внутри него говоришь – не очень понятно. По телефону вообще невозможно разговаривать. Пациенты не узнают. Впрочем, для пациентов мы все, как инопланетяне, на одно лицо. Только по росту и отличаемся.

Похудели, кстати, все. После четырех часов работы в защитном костюме есть не хочется, хочется только пить.

На руках у нас перчатки – две или даже три пары сразу. Перчатки плотные, хирургические. И надо этими руками, которые полностью теряют чувствительность, в людей иголочки и трубочки разные вставлять. Это само по себе не просто, а когда на тебе костюм, непросто вдвойне. Так что врачи и медсестры, которые справляются с этим, настоящие герои.

Переквалификация

Я по специальности неонатолог-реаниматолог. В перинатальном центре работал с новорожденными с экстремально низкой массой тела и разными патологиями. Сейчас работаю со взрослыми пациентами. И это совсем другая медицина. Конечно, мне непросто. И всем моим докторам непросто тоже.

Основная проблема – это кардиология и прочие осложнения. С тех пор, как я закончил мединститут, много чего изменилось – классификация болезней, лекарства, подходы к лечению, диагностика, методы исследования. Я все это время занимался новорожденными детьми, это другая специализация. Поэтому с каждой дежурной бригадой в красную зону заходит «взрослый» реаниматолог. Это очень выручает: всегда есть, с кем посоветоваться, нет ощущения, что тебя просто бросили в омут и справляйся, как хочешь. Так что мы привыкли уже, и неонатологи, и даже девчонки-акушерки.

Удивительно, но хрупкие девочки в этой ситуации подчас оказываются сильнее и надежнее мужиков. Экстремальные условия проверяют людей на прочность – ты сразу понимаешь, на кого ты можешь опереться, к кому можно повернуться спиной.

Об эпидемии и военной медицине

Сейчас люди болеют гораздо тяжелее, чем это было в начале эпидемии. Пациентов больше, и они более «тяжелые». На ИВЛ попадает гораздо больше заболевших. Так оно и должно быть по законам эпидемии. Сначала просто наплыв, а потом усиление тяжести. Потом может быть по-всякому. Главное, чтобы у нас не повторился итальянский сценарий.

У меня много знакомых живет в Италии, не думаю, что им есть какой-то смысл врать, все они писали, что в Италии всё было очень плохо. Много было умерших.

Самый ужасный выбор, перед которым может оказаться врач – выбирать, кому жить, а кому умирать. Этот выбор в военной медицине называется «сортировкой». Нас этому учили те, кто воевал, и кто был занят в военной медицине в горячих точках. Седые насквозь, совсем не пьющие мужики. Это очень страшно. Мне совершенно не хочется сталкиваться с таким выбором.

Чтобы не повторить итальянский сценарий, надо выдержать изоляцию. Реально, люди, сидите дома! Мои родители за два месяца ни разу не вышли из дома – как только попытались, я на них наорал. Потому что я не могу, ну, правда, не могу допустить, чтобы и они тоже этой ерундой заболели. Я с детьми не виделся полтора месяца, потому что так надо, потому что им совсем не надо болеть. Если есть возможность сидеть дома – сидите дома. Если нет возможности – то в обязательном порядке носите маску и перчатки. Пока не переболеет две третьих, а лучше – три четвертых населения. Чтобы выработался стадный иммунитет.

Технический сотрудник одного из саратовских ковид-госпиталей (анонимно): «Нам доплаты не положены»

Какое-то время, пока больницу переоборудовали под госпиталь, мы тут практически жили. Выходных не было больше месяца. В восемь утра я уже на работе, заканчиваю что-то около полуночи и потом домой.

Полчаса в эту горячую пору – очень ценное время. За эти минуты можно успеть отдохнуть.

Мы, технические сотрудники госпиталей, в которых лечат заболевших ковидом. Мы так же, как и врачи, ходим в «красную зону» — когда на 15 минут, а когда на 3-4 часа. В зависимости от проблемы, которая нас там ждет.

В «красной зоне» так же ломается сантехника, перегорают лампочки, ломается медицинская техника, которую приходится ремонтировать, настраивать, подключать. Недавно возникла проблема с кислородом. Я ходил, ремонтировал.

Сейчас больница встала на новые рельсы, поэтому присутствие техников, электриков, сантехников, слесарей необходимо больше, чем раньше. Далеко не все готовы работать в новых условиях. В какой-то момент мы остались без электриков, и пришлось всю эту работу брать на себя. Нагрузка, соответственно, возросла.

Несмотря на то, что мы так же, как и доктора, работаем в «красной зоне», нам доплаты не положены. Мы работаем за прежнюю зарплату, которая возросшую нагрузку не учитывает и риск заражения не учитывает тоже. Так что я не обвиняю тех, кто уволился – люди берегут себя, свое здоровье, свои семьи. Но кто-то же должен делать эту работу – менять лампочки, чинить сантехнику, настраивать аппараты?

Я свою семью от греха отправил на дачу. Они там грядки причесывают. На ночь я, конечно, домой приезжаю. Скучаю по домашней обстановке. Голодаю вот (смеётся). Столько времени мы с ребятами на работе проводим, что поесть приготовить некогда. Только и успеваешь что-то на обед урвать.

Защитные костюмы у нас такие же, как и у докторов. Они все разве что только по размерам различаются. Мы как работаем – надеваем костюм, заходим в «красную зону», работаем там, потом выходим и сдаем костюм на дезинфекцию. Его обрабатывают, и кто его наденет следующим – неизвестно. С костюмами нет проблем.

Я предпочитаю внутри работать в маске. Все-таки противогаз мешает – иногда требуется связаться с «зеленой зоной», чтобы какие-то проблемы решить. А в противогазе разговаривать невозможно.

Пока мы разговариваем, кстати, у меня уже третий звонок по второй линии идёт. Труба зовёт к работе! И весь рабочий день у нас в таком кипеше. Я побежал.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector